Плавильный котел архитектуры | Архитектурный вестник

Плавильным котлом называют Америку, переплавляющую свою эмиграцию, исходящую из многих стран мира, в общность, называемую американским народом, в котором смешано все, что привносят в эту страну пришельцы с разных концов света. Это касается всех сфер жизни общества и, в том числе, культурных ее проявлений. Архитектура не исключение.
Проект жилого дома в Тессинском пер.
Мис ван дер Роэ явился в Америку из Германии, Сааринены – отец и сын – из Финляндии, Й.М.Пэй из Китая. Строящие сегодня в Штатах Либескинд, Пьяно, Исодзаки, Роджерс, Хадид, Фостер, Нувель, Калатрава, Херцог и де Мерон, – все они «плавятся» в этом «котле», создавая американскую архитектуру.
Известно, что в послевоенные годы советские архитекторы много строили за рубежом – в Восточной Европе, Азии и Африке – госпитали, стадионы, отели, учебные заведения и промпредприятия. Даже целые города. И при том в отечестве практически не пользовались услугами иностранных зодчих. Конечно, это было одной из форм советской экспансии. Многое строилось на советские деньги, дарилось «вождям» сомнительных африканских режимов. А вот до того дело складывалось противоположным образом и после, похоже, складывается так же. И вовсе не потому, что за рубежом не ценят то, что способны создать наши мастера культуры.
К примеру, здесь в Америке чтят эмигрантов, явившихся сюда из России в ХХ веке – Рахманинова, Набокова, Габо, Бродского, Нуриева, Барышникова. Чайковский, впервые исполнивший свой знаменитый концерт для фортепьяно с оркестром не в Москве или Петербурге, а в Бостоне, в числе самых любимых композиторов. К Рождеству на всех балетных сценах страны ставится «Щелкунчик», а 4-го июля, в день праздника Независимости, повсюду в Америке и в Вашингтоне на просторной лужайке перед зданием Капитолия исполняется увертюра «1812 год». Причем так, как ее нельзя исполнить в концертном зале – с орудийным салютом, предусмотренным партитурой. Здесь читают и почитают Достоевского и Толстого, высоко ценят живопись Кандинского и Шагала, фильмы Эйзенштейна и, конечно, архитектуру советского авангарда. И я сам видел фотографии работ Мельникова, развешенные в интерьерах архитектурного факультета Корнельского университета в Итаке, Нью-Йорк.
Но ни до, ни после советских времен не встречалось в чужеземных странах построек наших зодчих. А павильоны на международных выставках – Щусева, Шехтеля, Щуко, Мельникова, Иофана, Посохина, как и посольства России во множестве стран – в счет не идут. Действительно, почему это так? Ведь и вправду не приглашали российских зодчих ко дворам чужеземных государей, и не знаем мы значимых построек, созданных по чертежам наших мастеров, одержавших победу на конкурсе. Должно быть, есть тому какие-то причины.
Быть может, дело в том, что страна, приглашающая к себе зарубежных мастеров, слывет неспособной экспортировать свои таланты? Однако Америка не только импортирует архитектуру извне, но и сама экспортирует ее в другие страны – в Европу и в Азию. Стало быть, это предположение ложно. Замечу попутно, что известное утверждение Андрея Бурова: «Архитектуру нельзя ни занять, ни купить» опровергается не только нынешним опытом, но также и историей. А в наши дни архитектура сплошь и рядом и покупается и продается. За примерами далеко ходить не нужно. Они у всех на виду. И купить, и занять можно. И этим пользуется весь мир. И Россия тоже явилась на этот рынок в поисках подходящего товара. А вот на продажу пока что предложить ничего не может. Где тут «собака зарыта»?
Есть оспариваемое, но не лишенное основания утверждение о вторичности российской архитектуры. Если с ним согласится, то можно получить исчерпывающий ответ на заданный вопрос. Отечественная версия византийского стиля не могла быть воспринята Европой. Ампир, импортированный из побежденной Франции и ставший «русским», появись он в любой иной стране, стал бы третичным явлением. Барокко Растрелли, ставшее российской транскрипцией европейского, а, тем более, именуемое «нарышкинским», также не могло быть востребовано ни Западом, ни Востоком. И русская версия ар нуво, названная у нас модерном, не пользовалась спросом на мировом рынке. Понятно, что всяческие вариации на сугубо российские темы, вдохновляемые допетровской архитектурой, не могли найти заморского покупателя. И только проекты авангардистов можно было бы посчитать «рыночным товаром», если б только советская власть открыла им свободный выход в мир.
Продать на мировом архитектурном рынке можно свой собственный товар – тот, что никем и нигде не производится. Иными словами, личную архитектуру, какую предлагают Гери, Фостер, Либескинд, Хадид и т.д. Ну, а если он подобен товару другого производителя, то ему непременно должно быть конкурентоспособным, попросту говоря, победившим на конкурсе. Но только, увы, у нас покуда нет «звезд» мирового класса, и жесткая конкурсная борьба пока еще не принесла российским зодчим значимых мировых побед. А «бумажная» архитектура потому и имела успех, что никто больше не мог предложить ничего подобного.
Все еще впереди. Но, быть может, не зря говорят, что есть у нас такая наследственная болезнь – врожденный и трудно преодолимый комплекс «хвостизма» и что лечить его следует с первого курса архитектурной школы. Однако, как известно, мастера авангарда ею не страдали. Заметим и то, что та школа способна «заразить» другой болезнью – «звездной» – тоже нелегко излечимой. Это она провоцирует «шапкозакидательство», высокомерное отношение к зарубежным коллегам. Такое тоже встречается.
В советское время власть нередко демонстрировало то, что можно назвать «политическим онанизмом». Лозунги вроде «Слава КПСС!», «Народ и партия едины!», «Коммунизм – это молодость мира!» иллюстрируют это явление. Нечто вроде творческой его версии представляет собой критика новаторских тенденций мировой архитектуры. Ее достижения всячески принижаются. Ставятся под сомнение достоинства выдающихся построек. Дескать, эти «измы» – преходящая мода, и не очень-то она впечатляет. Ее ждет скорое забвение, а те здания – неминуемый снос – не дожить им до того, чтобы стать памятниками.
Звучит упрек в адрес американских коллег, должным образом не обученных рисованию. Действительно, глядя на эскизы, исполненные Гери, трудно себе представить, что, оказавшись в классе рисунка МАрхИ, он сумеет нарисовать гипсовую голову Антиноя на твердую «четверку». Зато постройки его по пятибалльной системе оцениваются в мире на «десятку». Я знаю многих архитекторов, рисующих на «пять», но в проектном деле едва дотягивающих до «тройки». Они рисуют лучше, чем думают. К тому же сегодня и российские заказчики предпочитают рисунку компьютерные изображения.
Проект павильона "Парка биеннале" в Абу-Даби Но есть и другая – противоположная позиция по отношению к зарубежной архитектуре и ее мастерам. Обьявление, послужившее эпиграфом, встречалось мне в советское время. На мой взгляд, это ни что иное, как самоуничижение под видом гостеприимства. Существуют и профессиональные формы самоуничижения и, мало того, это явление имеет глубокие исторические корни.
В своих «записках» Ф.Ф.Вигель рассказывает о поручении генерала Бетанкура, возглавлявшего Комиссию градостроения и гидравлических работ, по мнению самого Вигеля, «учрежденную императором Александром, дабы регулярному Петербургу дать еще более однообразия, утомительного для глаза», представить юного Монферрана, явившегося из Парижа и исполнившего в разных стилях 24 варианта перестройки Исаакиевского собора, к званию императорского архитектора. «Да какой же он архитектор? – воскликнул Филипп Филиппович. – Он от роду ничего не строил, и вы сами едва признаете его чертежником!» И услышал в ответ: «Пожалуйста, помолчите о том и напишите только указ». Любопытно, что Бетанкур не изъяснялся по-русски, и потому переписка велась на французском. По сему поводу Вигель заметил: «В какой еще стране возможно такое?»
Монферран в итоге оказался на высоте. Заметим и то, что приглашен он был после неудачного конкурса, и выиграл повторный конкурс, объявленный в процессе строительства. Речь о другом – о заведомых преимуществах перед «своими». То, что в послевоенные сталинские годы называлось «низкопоклонством перед Западом», имело исторические корни и не изжито по сей день, равно как и противоположное явление – отторжение всего зарубежного. Споры о том, чей карлик больше и где родина слонов, не прекращаются и поныне. Все это – проявления вышеупомянутого комплекса.
Я был свидетелем торжественной церемонии открытия выставки Нормана Фостера в Пушкинском музее, когда в речи уважаемой госпожи Антоновой и даже в устах столичного мэра звучали граничащие с подобострастием нотки неумеренного восторга. Вряд ли можно выступать на равных с зарубежными мастерами, не располагая должным самоуважением и равными правами. И когда международный конкурс проводится без отечественных мастеров, сие тоже ничем не прикрытый акт самоуничижения.
В гастролях нынешних архитектурных звезд по разным частям света состоит одна из примет глобализации. Кулхаас, Нувель, Либескинд и другие продвигают свой продукт на рынки многих стран. Нет сомнений и в том, что привлечение зодчих такого класса к созданию российских объектов – дело не только полезное, но и необходимое. История сие подтверждает. Но стоит ли уступать победу «без боя», да еще на «своем поле»?
Вообще очень бы хотелось быть с ними «на равных». Но как достичь этого равенства? Заметим, между прочим, что наш архитектор, приступая к решению творческой задачи, зачастую ищет решения не столько в самом ее существе – в ситуации, функции, в иных аспектах проблемы – сколько в свежем номере зарубежного журнала. Некоторые при этом декларируют свою приверженность данному методу. Но я могу поручиться за то, что коллеги «оттуда» – в какой бы стране они ни работали – в российских журналах ответа на свои задачи не ищут. Разве что в случае исполнения российского заказа. Да и то вряд ли. То, что предложено «Газпрому» для Питера, там не публиковалось.
Искомое равенство должно проявиться в разных формах. Мне рассказывали эпизод советских времен, когда на конгрессе МСА в столице Аргентины, где русский язык не был в числе рабочих, наша делегация, собравшись в отдельном помещении, вела дискуссию меж собой, которая могла бы с успехом состояться и в стенах ЦДА. Это можно назвать присутствием, но никак не участием.
Российская экспозиция на Венецианской Биеннале, безусловно, содержит в себе профессиональный интерес. Однако в большинстве случаев она уклоняется от заданной темы и, тем самым, выводит себя за скобки международного действа. И подобно тому, как в составе большой «восьмерки» Россия ельцинских времен была не столько членом сообщества, сколько его придатком, так же и наше российское архитектурное братство покуда является «прицепом» к мировому локомотиву современной архитектуры.
Зарубежные коллеги широко привлечены к созданию комплекса «Москва-Сити». Немцы, канадцы, итальянцы, американцы, турки, голландцы, англичане, французы, китайцы. Сотрудничество российских архитекторов с иностранными специалистами в каких-то случаях носит характер «сопровождения», а в каких-то имеет творческое содержание – иными словами, совместное авторство. Здесь имеет место второй случай. Многие расценивают такое взаимодействие и, в частности, данный случай как свидетельство равенства, как работу «на равных». Я с этим не соглашусь.
Все дело в том, что они привлечены нами, стройка идет на нашей земле. «На равных» будет тогда, когда привлекут нас, а земля будет их. Известный литературный персонаж говорил: «Мы чужие на этом празднике жизни». Давно это было сказано. Но стали ли мы теперь «своими»? Я не уверен. К тому же, как в обществе, так и в профессии есть немало таких, кто стремится отмежеваться, обособиться от мирового мейнстрима, настойчиво противопоставляя ему доморощенные тенденции.
И все-таки, при всем том, приближение российских зодчих к тому, что условно можно назвать мировым стандартом профессиональной деятельности архитектора, с каждым годом становится все заметнее. Свидетельством тому может послужить включение работ российских зодчих в атлас современной мировой архитектуры («The PHAIDON Atlas of Contemporary World Architecture»), присуждение премии «АРХ» решением иностранных членов международного жюри, равно как и присуждение премии фонда Чернихова молодым архитекторам Италии. Но главным образом, зримыми достоинствами заметного числа проектов и построек, демонстрирующих авангардную устремленность нового поколения мастеров нашей архитектуры. Однако для того, чтобы полностью и на равных войти в круг профессионалов высшей категории, российским зодчим нужны успешные выступления на «чужой» территории, нужны победы в конкурсах, нужна оригинальная архитектура, нужно строить в Европе, Азии и Америке – иными словами, надо «плавиться в котле» мировой архитектуры.
Есть мощный посыл, который должен послужить этому делу. И хотя и сегодня звучат жалобы на сложности согласований, давление власти разных уровней, невежество заказчика, качество строительства – российские зодчие никогда прежде не располагали такой степенью свободы в доступе к информации, передвижении по планете, общении с зарубежными коллегами, такими возможностями применения высоких технологий, всяческих материалов и изделий, которые поставляются со всего света. Никогда прежде российский архитектор не обладал такой степенью свободы личности. Ей и должно стать гарантом грядущих успехов.
Но вот случилось примечательное событие – куратор центра Гуггенхэйм Томас Кренц заказал проект одного из 19 павильонов «Парка биеннале» на острове Саадийт в столице ОАЭ Абу-Даби Юрию Аввакумову, и тот исполнил его совместно с Андреем Савиным. Конечно, это тоже павильон, однако он не предназначен для российской экспозиции. Сами авторы называют разные предтечи сложившегося образа и, в том числе, американский бомбардировщик Б-2. А я, глядя на абрис будущего строения, задаюсь иными вопросами: можно ли считать его «первой ласточкой»? И станет ли событием сам павильон?

Комментарии закрыты.